Но дат ли это им

Но дат ли это им

Теория и практика медитации - ИздательствоВ.М.

В другом месте Вересаев говорит о том, что «живая жизнь» не может быть определена никаким рассудочным содержанием.

«В чём жизнь? В чём смысл? В чём цель? Ответ только один: в самой жизни. Жизнь сама по себе представляет вы­сочайшую ценность, полную таинственной глубины. Всякое проявление живого существа может быть полно жизни, - и тогда оно будет прекрасно, светло и самоценно; а нет жиз­ни - и то же явление становится тёмным, мёртвым, и, как могильные черви, в нём начинают копошиться вопросы: за­чем? для чего? какой смысл?

Мы живём не для того, чтобы творить добро, как жи­вём не для того, чтобы бороться, любить, есть или спать. Мы творим добро, боремся, едим, любим, потому что живём».

Таким образом, полнота, радость и смысл жизни воз­можны только для того, кто до краёв наполнен жизненной силой, кто в полной мере исполнен «духом животворящим».

И проблема нищих жизнью не может быть решена никаки­ми усилиями рассудочного ума. Совершенно очевидно, что умственное развитие взрослых, умудрённых прожитыми го­дами людей, несравненно выше, чем у детей. Но даёт ли это им какие-то преимущества на «празднике жизни», преиму­щества с точки зрения новизны, свежести, радости и полно­ты бытия? Ответ всем хорошо известен.

Вересаев цитирует Толстого:

«Если бы мне дали выбирать: населить землю такими святыми, каких я только могу вообразить себе, но только чтобы не было детей, или такими людьми, как теперь, но с постоянно прибывающими, свежими от Бога детьми - я бы выбрал последнее».

Толстовский Левин вспоминает своё детство как «через край бьющее и пенящееся сознание счастья жизни».

Конечно же, Лев Николаевич слишком увлекается, иде­ализируя детей и детство. Кстати, он мог бы то же самое ска­зать и про период юности - «золотое время» расцвета сил и переполненности бьющей через края жизненной энергией. Однако пора ранней молодости для Толстого уже не являет­ся совершенной, ибо она связана с пробуждением полового влечения и юношеской гиперсексуальностью. Для великого писателя проблема соотношения между сексуальностью и ду­ховностью, между чувственным и моральным, в течение всей его жизни не получила должного разрешения. Сексуальность для него, как для мыслителя-моралиста, всегда относилась к сфере низменного и бездуховного. Поэтому именно «безгреш­ное» детство для Толстого и было самой прекрасной порой человеческой жизни.